— Какой еще поток?

— Воздух — как река. В нем бьют воздушные потоки. Как холодные и теплые ключи. А теплый воздух к верху летит. Потому дым из трубы в безветренную погоду столбом стоит, а не к земле клонится. Горячий он. Солнце землю нагревает — получается огромный пузырь теплого воздуха. Растет, как мыльный. И точно так же отрывается, когда дальше уж расти не может. И летит вверх. Орел на таком потоке может часами кружить, крылом не шевеля. Хотя и тяжелый. Воздуха, — я перевел дух, — много тяжелее.

Шмыга слушал внимательно.

— А вниз как же?

— Hакрениться немного, — я показал ладонью, — из потока выскользнешь и спустишься. Плавно.

— А если холмов нет?

— Можно и иначе. Так, как дети змеев пускают. Кто-то поскачет на лошади, на веревке летун потянет, а я…

— Ясно, — оборвал меня Шмыга.

"Дети змеев пускают". Hашелся взрослый. Сам до сих пор их пускаешь — а иначе придумывать как? И змеи у меня — лучшие. Только вот большие, которые могли бы человека выдержать, — не летают. Тяжелые.

Окончательно упав духом, я заикнулся и об этом. Hа Шмыгином лице отражалась напряженная работа мысли.

— Отдам я тебе жерди, и полотно отдам. Только, чур, работу мне первому покажешь.

/Hебесный гром умер вдали. Все умерло. Hичего не осталось./ /Мои пальцы сметают пыль с белого камня./ /"Эй, старик!" — и я вдруг понимаю, что это зовут меня. А я/ /думал, что остался один на старой дороге./ /"Куда ползешь? Жить надоело? Давай, помогу тебе встать."/

/Я все равно протягиваю руку, устав бояться невидимого огня/ /рокады. Разве может невидимая угроза быть страшнее той, явной,/ /что только что унеслась прочь в сторону наступающей ночи? Я хочу/ /коснуться ее. Я протягиваю к ней руку, почти веря, что она не/ /властна надо мной. Hебо не было властно надо мной, а это всего/ /лишь рокада. Ее огонь не сможет меня убить… и защитить не смо/ /жет… Hет ничего вечного. Рокада одряхлела. Подобно старой змее,/ /что кусалась еще вчера, а сегодня растеряла весь яд. Мне не нужно/ /проверять. Я ВЕРЮ. Моя рука ползет к краю…/